«я сую лицо не в свое лицо»

P.L.

-король-

собирали короля

коченелым оригами

тетивою ковыля

над чумными очагами

мимолетной головой

с неестественным наклоном

лили выхлест горловой

колокольною колонной

то ли промах то ли гнет

как одно ему все лица

умирай король нырнет

взмоет не пошевелится

-чей ты?-

дрейфующее зеркало поймай,

расколоти и выпусти на волю.

в пространстве неевклидовом война

свелась к врагу, поросшему травою.

роднит лишь клейкий сумрак подле лип,

разъединяет – обоюдоострый

под кленами. у тех, кто не погиб,

отныне нет ни возраста, ни роста.

конвертом одеяло подоткни,

в почтовой сумке время дважды скисло.

поленница из мерзлой солдатни

осталась за пределами всех смыслов.

бежит она как полдень из руки,

летит как кашель лёгочный из флейты.

прошедшие по шеям каблуки

правдоподобней всех расскажут, чей ты.

-х.в.-

1.

выпало вам время подытоживать,

отменяя вещи, брешь-в-себе кроить.

лейкопластырь прикрывает то же, что

тень туриста в храме на крови.

сеются дома, восходят площади,

климат мягок, но мы помним, что суров,

победитель, не слезая с лошади,

разлетается на сотню векторов.

всякий, возлегая с эталонами,

мнит восстать воистину иным.

внешний свет вбирает прорезь лонная,

топит глазом нерпы нефтяным.

зная, что в предельном приближении

отчего-то плосок и зернист,

ангел шепчет, уходя от женщины:

отвернись, оденься, отвернись.

2.

там, где знак с предметом разрываются,

вожделеет к слову их фантомный стык.

по весне в стерильных резервациях

бесконтрольно делится язык.

тело, зараженное повторами,

преподносит микрофону, словно волхв,

всхлип затяжки воздухом, которую

треск эфира транскрибирует во Х.В.

с мест намоленных, зрачков наморганных

взгляд сползает, голоден и вздут.

три перста при пересадке органов

вне порядка алфавитного идут,

трижды, метастазами ампирными

в хаосе послушного сырца,

втихомолку дактилоскопируя

своего крушителя, творца.

-t-rythm-

сумма уха и темени = сухо, темно.

затвердело чешуйкой слюды

время - мыльница, слепок, слепое пятно -

не оно умывает следы.

понапрасну за веком щекотно хранил -

скучно зренье истратить на вид,

выше хлорки по ямам дрожит хлорофилл

и болит на хребтах алфавит.

поковчежил по тварям, себя разузнал,

на манжету пришил стрекозу,

только счастье, что лазит по лимфоузлам,

говорит: на тебя наползу!

будешь глиною, мнимой до круглой воды,

что качать на руках кроме рифм.

привязал мимо тросточки враг поводырь -

удается тебе третий ритм?

-5/4-

cигарный дым взметнувшихся волос

в траве однообразной,

неразговорчив и многоголос:

common common, my brother!

мы прятались в потеющий анклав,

на пролежни молились,

был друг брезглив, был сон стремглав

и лист на ветви илист.

мы видели как возникает ртуть

в актерском пластилине

(ни тем, ни этим для меня не будь,

ни черной палестиной),

древесный лед, урановый родник,

заветная посуда.

не говори, что вот сюда проник,

наполнил вот досюда,

ведь нынче стал непроходимым свет -

взбрыкнут, из тени вышед,

животные, бредущие вослед,

под упряжью и выше,

дождутся, что дорога задвоит,

и в беспорядке лягут.

репейник на сандалиях твоих -

вот ягода из ягод.

необратимость сцены падежа,

взлет перышка рапидом,

как будто дозволяют задержать

дыхание, не выдох.

легко ль терпеть, поправший прахом прах,

не зная, для чего ты?

я расскажу, сожми меня в руках,

распятый, расчетвертый.

-птицы брейгеля-

идти коньковым ходом.

листать капканом птицу.

на речке без верховья

в течение вцепиться.

молчать, сказавшись словом,

и это слово: поздно.

не хрящик птицелова

хрустит при смене позы,

не крики раздаются...

и смерти не хватает

спугнуть Их. остаются.

но что-то отлетает.

-театр-

воск лица неопалимый раздвигается как куст

утоляют анонимы представления искус

покромсал акцент лексему брюки сорваны с петель

жмет словарь порхает семя сытой птахой на постель

тонут речи оккупанта в синтаксической стране

что ты радость на пуанты не становишься при мне

что ты стынешь и елозишь как степное шапито

грозди газовые лозы знаки после запятой

во вниманьи мускулистом отливаются в объем

он уходит за кулисы и лепечет на своем

не люби меня не надо и на ворох прежних просьб

виноградинка монада кожицу как тень отбрось

-eh port, sat ac-

метель на пляже.

где-то над песком,

скрипучим, как дворовые качели,

висит твое соленое пальто,

что колокол без языка.

вот под наркозом местным корабли

(какие страстные названия у них:

mon chevalier!

latah!

whitigo!),

качаются подлодки желваками.

вода стареет так же как земля -

морщины,

ледоставы,

грандканьоны.

l'accident en suspens, говоришь,

произнося по-галльски гр-р-р?

ну что ж, грассируй, изолятор дали

настолько непреодолим для звука,

как для фотографа, забывшего заглушку

со стекол скинуть, темнота. в надежде

уткнуться в поры тьмы, он приближает,

сжимает фокус-кольца - так мальчишка

сдвигает землю крайнюю впервые,

сдувает воду крайнюю с плотины.

и слышно:

вызревают капли сосен

из корабельных смол и генератор

случайных чаек расставляет крики.

безветрие шалит и рвет одежду,

расколото пальто,

обледенели

следов обмылки.

говоришь, не зябко,

и твой зрачок... он волен западать

как солнце,

пусть как солнце,

только кверху.

на пляже мусор.

не идет уборщик.

раздерганные щеточки, салфетки,

флаконы -

средства для ухода за собой.

попробуй не считать ушедших.

-спасибо-

позволь за все сказать тебе спасибо

не гаснет телевизор золотой

сюжет он холост а она красива

своей неразработанной звездой

готов переходящий шестигранник

и вот тебе вернут седьмую грань

зеленым будет кафель рыжим краник

цвести под голый хор картавый грай

что молвил по-мертвецки цацки-пецки

то по-советски станет прыг во льды

а в перерывах двигать шашки пешки

кидать костяшки нарды и вальты

и стынуть в перекурах ожидая

когда оно забрезжит забрюзжит

да за жида я братцы за жида я

который тута жид который жид

за все скажу пархатая паскуда

он режет волос а она больна

за ней по дальним комнатам посуда

уже порхает воздухом полна

в руке немеет ножница босая

давить давить давида из примет

и с этих пор не сохранять спасая

догнать ударить будто дела нет

до этих звезд пылающих в томате

теперь за все скажу тебе спаси

спаси и ужин грей на автомате

и рыбку съешь и жертву принеси

плывут по небу нитки керосина

запрусь смеюсь спасусь боюсь несусь

одно что хирокост что холосима

одно простить и помнить наизусть

-лето в географическом классе-

движется лето. сбивается в ком

прочее, тает как воск.

стрелку движения войск

в атласе смыло летящим песком.

дверь предваряет пустой кабинет

всхлипом разбитой губы.

буквы на партах грубы,

дерево плещется в их глубине.

профиль чеканный картав и носат.

старость разменных монет

временна. разницы нет,

станет ли вновь гефсиманским ваш сад,

вымрет как есть или бронзовый лев

вцепится в гипсовый бюст.

крошево сомкнутых уст

имя страны обращает в рельеф.

жажда его распознать, подоспев,

вспорет молчанье - крепись.

скрежет эсминца о пирс,

самосожженье мелка по доске,

тени - на карту, на глобус - чехлы.

координатный испод

собранный за день Господь

пересекает на лапках пчелы.

-outro-

вода, прекратившая длиться, -

завет быть садам без корней,

небрежна как поза сновидца

(безбрежна как говор скорей).

волнам не собраться по трое,

найти бы какую одну -

порядок частот перестроил

закон тяготенья ко дну.

какие тут были приливы!

над дверью соленого штрих,

во мраморе бровь не гневлива -

устала от влажной муштры.

жаль, камень без черт, и назад бы.

а, впрочем, морщинок набор

не кажет вглядевшихся за борт

меж многих, смотрящих за борт.

от прежнего мира, смотрите,

осталось немного тревог -

агония мушки в граните,

да плоти дремотный рывок.

и капля, что, только излившись,

становится паром в траве,

но помнится чем-то излишним,

как родинка на рукаве.

-русло-

в паху земли взорвался лайнер
все переводчики козлы
твоя собака лжет мне лаем
с платформы нижние котлы

чернеет пафос одинокый
в тумане глотки вековом
ты позвенишь ми среди нокий
горя в бензине легковом
 

я вошел и увидел: стены и своды, ламповые струи по углам, соглядатаи. причудливая геометрия – голод какого-нибудь фотографа до разламывающегося хлеба света, до разливающегося вина теней. черные блики на камне, каждая – словно косец, вскочивший после сна, в гадкой истоме, горестным перстом посреди своего пустого поля, в собственноручно сложенной траве. я огляделся, ничто здесь не возвышалось. ни пламени свечи, ни подбородка на вытянутой вые, все было гладью, озером, половицами. только верх и только низ, без середины для меня, стоящего. верх скользил по низу, будто капля по жирной тарелке, и зазор был слишком мал, чтобы допустить в себе лакуну для тела. быть может, лишь для мысли о нем, но и это, пожалуй, было бы громадой, вертикалью, дистанцией. догадка, робкое предположение – вот что утеснилось бы здесь. версия о человеке, отчего-то возникающая в сознании слепца от рождения, никогда не воспринимавшего образа во всей его целостности, лишенного как части символического, так и доли воображаемого.
видел ли я эти четкие, словно в непрерывном настоящем вычерчиваемые, лики, ладони, острые как листья, колени, врытые в невидимую землю как фундамент для надгробного плача, крыла, собирающиеся на войну, передо мной ли разворачивались плоские языки свитков, с которых, набирая ширину линий, чащобой надвигались буквы, так, что мгновенно забывалась природа их, а во рту сиротливо собиралась слюна, когда-то хранившая и омывавшая каждый их плод. могу ли я с уверенностью говорить о точке отсчета и о направленности зрения, если незрячий восторг или укор, ему тождественный, разливающиеся камнем на ликах, возносили и низводили тело мое до его преддверия. да, они смотрели, пытаясь поверить в меня, поверить и, значит, словно установив разрыв между распалившимся срамом и леденеющими устами в любовной игре, между судорогой и голосом в кашле, различить мои части, связь между которыми есть и воспоминание, и фантомная боль, способные выпростать образ из подобия.
твой лик, разделенный изломанной границей, будто установившейся в ходе долгого сражения непримиримых войск, каждое из которых не было способно перемочь своего противника, но, в ослеплении затухающего маятника, захватывало одни и тут же отдавало другие местечки, уголки и впадинки, причудливо терзая фронтовую линию. и теперь по одну сторону от этой тектонической кардиограммы отплывает пронзительное, точно только вычерчиваемое, каноэ твоего ока, по другую же – тусклый и неясный его след. сотворение подле исчезновения, два зрачка как смещение следа, словно уже наполовину стертый поземкой отпечаток, появившийся на снегу впереди подошвы пилигрима, еще не совершившей следующий перелет. это не глаза, но моменты зрения: не в настоящее, но в настоящее незавершенное, не в прошлое, но в прошлое за пределом будущего. и если изогнувшаяся в конвульсии граница –не штрих и не борозда, если она – обрыв, каменная складка, и войска, стоящие на разных высотах, никогда не коснутся друг друга, то что же заставляет их держать общую линию фронта?
и как же смотреть одновременно на камень твой и на масло твое, и как же смотришь ты, догадываясь обо мне, – и плоть, и след соединяя, и как же выдюжить взгляд твой, и как решиться отвести собственный? это так сладко и невыносимо, так похоже на забаву, когда глупый мальчик, соревнуясь неведомо с кем, тянет звук, кто дольше вытянет, до смерти смертной и дальше. и самое светлое – не первый грудной запев, а только лишь окончание, когда остатки воздуха покидают легкие и гулко звенит самое незнамо что, самое глубокое в тебе мясо, и закончить нельзя, и продолжаешь рывками, надеясь, что в такт стуку сердца. но не его, не ему.

дневник поднадоело заканчивает свою жизнь. спасибо всем, кто читал. надеюсь, это было сколько-нибудь интересно :)